Лучшие стихи - Страница 668

Прости меня, моя родная

Я ухожу в воспоминанья,
передо мною отчий дом.
И мама – милое созданье
в красивом платье кружевном.
Ее парадные одежды
хранились только для меня.
Она не теплила надежды
на счастье нового огня.
Она болела чутким сердцем,
а я, порой, не замечал
как открывалась в старость дверца
и скоро плавилась свеча.
Не видел просьбы молчаливой
в ее стареющих глазах.
И с ней прощался торопливо
с хмельной улыбкой на устах.
И в те минуты роковые
я был от дома вдалеке.
И не слыхал, как звезды выли,
как воды вздыбились в реке.
Прости меня, моя родная,
за недоданную любовь.
И ты простишь, я точно знаю,
а я покаяться готов.

Игра

Я всегда твердил, что судьба — игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.

Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.
… показать весь текст …

Уроки истории

Ужель история не учит ничему?
Ее коверкают по-варварски, по-свински.
В геройство жалуют предательские списки
И преклоняются нацистскому дерьму.

Ну почему в моей израненной земле
Должны страдать войной истерзанные души?
От лживой наглости живые вянут уши,
И совесть морщится на сумрачном челе.

Ну почему опять воинственный нацизм
Повыползал из сатанинского навоза?
И вновь беснуется военная угроза,
И надрываются продажные истцы.

И безнаказанно кромсают города,
Приносят в жертву беззащитных и невинных.
Гореть в аду вам, новоявленные свиньи.
Огонь Победы выжжет нечисть навсегда.

Бабочки

Бабочки умирают. Нет ни тепла, ни света.
Скользко, как в том болоте, где утонуло лето.
Страшно не спать ночами, страшно и сны увидеть.
Кто же посмел наотмашь счастье твоё обидеть?

Гром прокричал протяжно — нет ни мечты, ни веры.
Рифмы сбегают стаей — настежь открыты двери.
Осень крадётся, дышит в спину холодным ветром.
Город укрылся утром серым туманным фетром.

Звезды с луною гаснут. Видимо, ждать затменья.
Бродят по коридору страха немые тени.
Нервы сдают всё чаще. Слёзы уже не к месту.
Душат обиды в полночь — лезут почти из детства.

Радость и боль сцепились, будто бы пёс и кошка.
Дрожь по спине гуляет, холод сидит в ладошках.
Кто же придёт с закатом сердца заштопать раны?
Бабочки умирают после улыбки с ядом.

Беречь

Снова утро и день, снова вертится мир-земля
и судьба поднимает свой острозубый меч.
Слишком часто мне говорили: «Береги себя!»
Но никто не сказал: «Я буду тебя беречь!»

0,6(66)`

Две трети жизни я скакал галопом,
По сторонам старался не смотреть
И только эхо отражённым звуком
Мне трижды помогало уцелеть.

Оно в сознанье каждый раз врывалось,
Его раскаты били изнутри
И неизменным гулом разлеталось:
- Спаси себя и веру сбереги.

Две трети жизни – это ноль с шестёркой,
В периоде – шестёрки тоже там.
Вот так прожил я – сущим дьяволёнком,
Раздав себя ничтожным пустякам.

Но впереди, мерцает луч надежды –
Ещё не поздно дьяволу отдать
Его шальные, рваные одежды –
Пока есть время, чтоб не опоздать.

Две трети жизни – пройдены впустую,
Осталась только треть её пути
И я пока живу – не существую,
Могу тихонько к цели подойти.

В ожидании зимы

Я так хочу, чтоб к нам пришла зима,
Чтоб падал снег, и таял на ресницах,
Мороза, солнца, горок изо льда,
Детей на санках, их смешные лица;
Узоры неизвестного творца
На стеклах и витринах магазинов,
И звонкий голос тети-продавца:
«Пожалуйста,купите мандаринов!»

Я жду зимы, немного волшебства,
Чтоб Новый год, и елка пахла хвоей,
И запах ладана на праздник Рождества,
И город в посеребренном уборе;
«Латте» в кофейне, сидя у окна,
Пирог из яблок с пудрой и корицей…
Еще чуть-чуть, и к нам придет зима,
Ну, а пока мне это только снится.

Снежинки

Мы снежинки, мы пушинки,
Покружиться мы не прочь.
Мы снежинки-балеринки,
Мы танцуем день и ночь.
Встанем вместе мы в кружок -
Получается снежок.
Мы деревья побелили,
Крыши пухом замели.
Землю бархатом укрыли
И от стужи сберегли.

Всех матерей сегодня поздравляем.
Здоровья нашим мамочкам желаем,
Заботы, понимания и ласки,
Не видели чтоб слезок ваши глазки!

Чтоб жили вы всегда-всегда прекрасно,
А просьбы ваши выполнялись безотказно,
Купались чтоб вы в море алых роз,
Гуляли среди виноградных лоз.

Вокруг царят пусть ласка, доброта
И душ прекрасных ваших красота.
Судьба всегда чтоб нежно улыбалась,
А жизнь приятной сказкою казалась!

Праздничек

Не принять ли мне под вечер коньячка,
Что-то хмурый я сегодня был слегка,
Отчего-то не хватает куража,
Яркого праздничка требует душа.

Больно всё пристойно стало у меня,
Ноет моё сердце без тепла-огня.
Я хочу беситься, пару дней не спать,
Как бы мне напиться, чтобы прежним стать.

К дьяволу тревоги, беды и печаль,
Музыку погромче на весь дом включай,
Алла Пугачёва нам споёт на бис,
Камбурова Лена – это мой каприз.

Добрые соседки в дверь к нам постучат,
Им расскажем правду, если захотят,
Нечего слоняться по чужим домам –
Возвращайтесь лучше к собственным мужьям.

Этот праздник быстро очень пролетит,
Через выходные можно повторить.
Нужно веселиться, времечко – моё,
Только бы здоровью не сказать адьё.

Кто надежнее в дружбе

Кто надёжнее в дружбе, а с ней и в любви?
У кого постоянство в душе и в крови,

Тот, чьи чувства метель, даже злясь, не смела,
У кого не расходятся с словом дела,

Кто не в радостях только, но в бедах с тобой,
За совместное счастье выходит на бой,

Кто себя никому, никогда не отдаст,
Не подставит тебя, ни за что не предаст,

Тот кто верен всегда, пусть в обиде большой
Сильно любит тебя всей громадной душой.

Это вовсе неново, замки все снятЫ...
Жаль, известно, что это одни лишь мечты.

Да, согласен, манИт идеальная гладь,
Склонен всё ж человек иногда помечтать

Бахчисарайский фонтан

Воспетый Пушкиным фонтан
хранит дарованные розы.
Но нет сегодня чистых слез,
рождающих печаль.
И нет поэзии в душе,
а только штрих душевной прозы.
И нужных слов не подыскать,
чтоб заново начать.
Не плачет больше сельсебиль
над прахом жертвенной Диляры
И не поит Бахчисарай
божественной водой.
И только в пушкинских глазах
читаю набожные чары.
Они даруют мне покой
и манят за собой.

Чудный антураж

Горные вершины
держат облака,
Солнце в небе синем
греет свысока.
Ласковое море,
нежная волна.
Я с крутого мола
прыгаю до дна.
Шустрые бакланы,
словно от огня,
Следом за волнами
мчатся от меня.
Я плыву за ними,
не спуская глаз.
Но пропали в сини
птицы в тот же час.
Но осталось море
и приморский пляж.
Дивное раздолье,
чудный антураж.

Херсонес

Потоптаный кровавыми веками,
Излизанный прожорливым огнем.
История, впитавшаяся в камень,
Глубины с неиспробованным дном.
И все это руины Херсонеса
В объятьях севастопольских основ.
Творение далекого прогресса,
Пришедшее из каменных веков.
И колокол, отлитый из орудий,
Отбитых у турецких моряков.
Поклоны бьют восторженные люди,
А я звонить без устали готов.
Дышать готов Владимирским собором
И верить во крещение Руси.
Мужайся возрождающийся город,
Знамение твое на небеси.

Снегурочка

Эти белые январские снега
Укрывают царство выкованных льдов,
И не греют душу блеском жемчуга
В ледяных покоях вечных холодов.

Снаряжай, не снаряжай свой парус, Лель,
Не пройти лесных кордонов и постов,
Пуще ока стережёт пурга-метель
Светлый терем от непрошеных сватов.

Не пробиться сквозь неё и не пройти
Из широт твоих до северной земли,
Заметает по колено все пути,
И заковывает льдами корабли.

Только зря вовсю старается зима,
Что мне терем? – я снежинкой на ладонь
Опущусь к тебе – и пусть сошла с ума!
За любовь свою не страшно и в огонь.

Отдаю легко метели января,
Жемчуга и заповедные леса
За твои такие тёплые моря,
За натянутые ветром паруса.

И пускай потом растаю от огня,
Но останусь в снах и памяти легка
Тем щемящим и несбыточным маня,
Что, исчезнув, превратится в облака...

Грязь Тамани

Тамань с созвездием вулканов,
упасть не стыдно в грязь лицом.
Не стыдно грязным истуканом
пройтись к Азову бодрячком.
Смеются взрослые, как дети,
смывая грязь с взбодренных тел.
Частичкой выбросов планеты
и я окрасится успел.
Какая легкость ощущений,
какая бодрость на года.
С Таманью грязное общенье
я не забуду никогда.

В деревню

Проселочной дороги завиток
и неба лучезарный окоем.
Сиреневое лежбище цветов
украсило притихший водоем.
Я еду мимо плачущих ракит
в обитель деревенского тепла.
Там речка мелководная журчит
про чисто деревенские дела.
Там избы скучковались на холме
и пялятся на солнечный закат.
И Шарик снова выскочит ко мне,
а я его обязан приласкать.
Там воздух восхитительно пахуч,
и сказочны дремучие леса.
Там вечер по-весеннему певуч
с акцентами на птичьи голоса.
Там чувственно.., а впрочем, поворот,
и вот она деревня предо мной.
И Шарик суетится у ворот,
и в воздухе повеяло весной.

Золотое кольцо

По Златому кольцу древнерусскому
я проехал приветливым летом.
По шоссе и дорожками узкими
настоящее кануло в лету.
Подхватила путина истории,
понесла мое бренное тело.
Вид церквей и ухоженных двориков
озарил, и мне петь захотелось.
Я дышал колокольными звонами,
отдавался старинным ремеслам.
И смотрел с восстановленной звонницы
на искрящие святостью мощи.
Я дивился красой златоглавою,
гладил чуткой рукой белый камень.
Восхищался российскою славою
и вещал благодарность строками.
Укрепилась в сознаньи разбуженном
мысль о том, что Россия святая
породнилась с отчаянным суженым,
о котором другие мечтают

Валентину Распутину посвящается

Народной прозы кедр сибирский,
Заступник матушки-земли.
Трудов российская прописка,
Душевной боли светлый лик.
Хранитель русского уклада,
Печальник речек и озер.
В его словах бодрящий ладан
И скорби сотканный узор.
Его душа срослась с глубинкой
И ей болела до конца.
А сердце скромно, по старинке
Светило гением творца.
…Ушел от нас носитель правды,
Но не угас его костер.
Сибирский кедр достоин славы
И слез от речек и озер.

принца нет одна лишь
лошадь сивая
просто родилась я
некрасивая

гляну на джоконду
нет на ней лица
и сидит как дура
улыбается

не идёт оксана
с глебом на балет
с прошлого балета
месячных всё нет

загрустили очень
груди в декольте
что такое осень
спой мне ддт

в унитазе шарю
тщательно рукой
потерпи айфончик
потерпи родной

я иду к оксане
и в руках обрез
буду деликатно
намекать на секс

не бывала зоя
замужем пока
не нашла такого
в мире дурака

наша жизнь с тобою
хоть и не долга
уж пробились робко
первые рога

я любил татьяну
а она меня
сильно не любила
сука подлая

ничего что носишь
их через плечо
даже эти сиськи
лучше чем ничё

пыльная гостинка
класса эконом
хорошеет нинка
с каждым стаканом